Дневник философа. 30.11.2022. Честертон - защитник веры и рыцарь Европы

Вот еще один из моих героев в этот Адвент. Gilbert Keith Chesterton или просто Честертон (1874-1936). В детстве я знал его "Рассказы об отце Брауне". В этих рассказах, запутанные истории распутывает священник-иезуит отец Браун. Со свойственным ему смирением и глубиной знания человеческой психологии.

Но позже, году в 1991-м, я открыл другого Честертон. Теолога, философа, защитника веры, автора блестящих трактатов "Вечный человек": "Ортодоксия", "Фома Аквинский", "Франциск Ассизский". 

Я окунулся в этот волшебный мир, полный юмора, благоговения и прикосновения к тайне. Я узнал, что для семидесятников Честертон всегда воспринимался вместе с Толкином и Льюисом. Можно сказать, что Честертон снова научил англичан верить. Он научил их видеть мир с другой, необычной стороны. Без Честертон трудно было себе представить и Толкина с Льюисом. 

Вот как Льюис вспоминал о своем знакомстве с текстами Честертона в своей духовной автобиографии "Настигнут радостью":

"Я начал читать Честертона, как прежде Макдональда, не зная, что меня ждет. Если уж я хотел оставаться атеистом, надо было выбирать себе чтение поосторожнее. Атеист должен держать ухо востро".

"И тут я прочел «Вечного человека», и впервые христианский взгляд на историю показался мне разумным и последовательным. Я всячески старался защититься от этого потрясения. Как вы помните, я и раньше считал Честертона самым разумным человеком на свете, «если оставить в стороне его христианство». Ну так вот, теперь у меня выходило (разумеется, словами это выразить я не мог), что и христианство весьма разумно, «если оставить в стороне христианство»". 

Вот несколько фрагментов из "Ортодоксии" Честертона.

"Теперь займемся следующим примером: мнением, будто христианство породили Темные века. Тут я не ограничился изучением современных гипотез и немножко почитал историю. И в истории я обнаружил, что христианство не только не было продуктом Темных веков — оно было единственной светлой тропой сквозь Темные века. Христианство — сияющий мост, соединивший две сияющие цивилизации. Пусть говорят, что вера зародилась в невежестве и дикости; ответ прост: это неправда. Она зародилась в средиземноморской цивилизации в пору расцвета Римской империи. Мир кишел скептиками, и пантеизм был очевиден, как солнце, когда Константин прибил крест на мачту".

"У полной приключений христианской вселенной есть еще одна, последняя особенность, которую трудно объяснить, но я попытаюсь, потому что она завершает наш разговор. Все настоящие споры о религии сводятся к вопросу, может ли человек, родившийся вверх тормашками, понять, где верх, где низ. Первый, главный парадокс христианства — в том, что обычное состояние человека неестественно и неразумно, сама нормальность ненормальна. Вот она, суть учения о первородном грехе".

"Радость должна быть всепроникающей; агностик хочет ужать её и загнать в один уголок мира — зато отчаяние его распространяется на непостижимую вечность. Вот что значит родиться вверх ногами. Скептик живет перевёрнутым: его ноги пляшут в пустячных забавах, голова его в бездне. Небеса современного человека оказались под землей — это понятно, ведь он стоит на голове, а на ней не устоишь. Но когда он обретает почву под ногами, то понимает, что обрел её. Христианство внезапно и вполне удовлетворяет древнее стремление человека — стоять на ногах; удовлетворяет прежде всего в том, что радость становится великой, печаль — малой и узкой.

Свод над нами глух не потому, что Вселенная неразумна. Это не бессердечное молчание бесконечного, бессмысленного мира; оно больше похоже на сострадательную, внезапную тишину в комнате больного. Быть может, нам из жалости дали трагедию, а не комедию — неистовая сила Божественного сбила бы нас с ног, как пьяницу в фарсе. Нам легче перенести наши слёзы, чем потрясающее легкомыслие ангелов. Возможно, мы заключены в звёздной палате молчания, ибо смех небес слишком громок для нас".

"Веселье, маленькое и внешнее дело язычника, — великий секрет христианина. Завершая мою беспорядочную книгу, я вновь открываю ту небольшую книгу, с которой началось христианство, и вновь я приобщён к этой тайне. Поразительный Герой, наполнивший Собою Писание, и здесь превосходит всех мыслителей, считавших себя гигантами. Скорбь Его естественна, хотя и редка. Стоики, древние и современные, гордятся тем, что скрывают свои слёзы. Он не скрывал Своих слёз, они были ясно видны на Его лице при свете дня — а день на Его родине ярок.

Надутые супермены и важные дипломаты гордятся тем, что могут сдержать свой гнев. Он гнева не сдерживал. Он вышвырнул столы из храма и спрашивал людей, как думают они избежать гибели. Но кое-что Он сдерживал. Я говорю со всем благоговением: в этой поразительной Личности было то, что можно назвать застенчивостью. Что-то Он утаил от всех, когда удалился на гору для молитвы; Он всегда это скрывал, обрывая речь или внезапно уединяясь.

Было нечто, слишком великое, чтобы Бог показал нам это, когда Он жил на земле, — и я думаю иногда, что это Его радость".